Испокон веков Веколесье оставалось самобытным регионом, где обитали эльфы, жаждущие держаться поодаль от цивилизации, конфликтов смертных рас и почитающие себя истинными потомками сидхе. Не так давно Атэль-Лорен еще входил в единое эльфийское королевство, дольше прочих регионов оставаясь в его составе.

С расцветом человеческих государств и античной империи, между эльфийским югом и краткоживущими завязалась многолетняя война. По ее итогу 1400 лет назад Веколесье (на которое претендовали обе стороны), не отошло никому, обретая нейтральный статус. Высшие эльфы до сих пор считают это немыслимым поражением, мечтая вернуть Атэль-Лорен в лоно Вечного Дола, а человеческие правители готовят подспорье к вхождению Леса в состав Империи Меча — хотя бы на правах автономного анклава. Ведь сейчас Атэль-Лорен зажат между тремя доминионами империи. Единственные надежные дороги из Айзена во Франкию пролегают лишь через Веколесье, делая его крайне важным транспортным узлом.

Пожалуй, если бы не расположение в центре материка в окружении гор, что сделало Атэль-Лорен своего рода сухопутными вратами Атрии, ведущий изоляционистскую политику Лес вовсе закрыл бы свои границы. Однако незаменимость Дикого Тракта для народов извне вынуждает медных эльфов сотрудничать с соседями хотя бы в определенной мере. Это делит общество леснийцев надвое: [/intall]

• Одни чувствуют уязвимость перед наступающими Королевствами Людей, стремясь вновь обрести защиту и силу под сенью общей эльфийской державы (как то было раньше) — предводителем этой позиции является клан Терновника, уповающий на союз с соседями из Вечного Дола;

• Иные считают опасность стоящей того и не оставили идею полной независимости, выдвигаемую царством Яблони, что ютится в выгодной укромной позиции на самом юге;

• Два прочих великих клана, как и некоторая часть лесного общества, пока колеблются.

Курильню окружили в считаные минуты. Любо-дорого посмотреть, как работают профессионалы. Входы-выходы перекрыли, кордон выставили, и главное тихо, четко. Интерьер, конечно, вычурный, но претензией на вкус и эстетику. «Янтари» здесь прекрасны в своей чужеродности. Не зря, ох, не зря зовут их «терновыми шипами». Антрацитовые мундиры с янтарными нашивками посреди всех этих шелков и подушек словно репья в холеной королевской болонке.
Лет сто как в нормальном борделе не был. Ах, да, курильня, курильня. Даже ностальгия какая-то просыпается. Память та еще шлюха, тасует воспоминания, украшает старые шрамы фальшивыми цветами. И уже кажется, что не так было и плохо, не так больно, не так страшно и безысходно.
Круг Пересмешников уже давно перестал восприниматься как наказание. Скорее как персональное проклятье. И жить не дает, и сдохнуть не позволяет.
Это потом, познакомившись в разного рода культистами, разгребая последствия Алого лета, начинаешь понимать, что Круг Пересмешников в его жизни был меньшим из зол. Тем более, что часть этих раздолбаев так или иначе помогли ему защитить Ллевеллина, создавая вокруг столько шума, что не позволяли никому подобраться.
Тот, кто назначил неуживчивого и местами припадочного терновника, который открыто схлестнулся с обсидиановыми клинками, присматривать за шестым принцем, явно лелеял какие-то другие планы. Да, история с Сераписом кардинально подпортила Риардану карьеру. И хуже всего, что крышу сносило независимо от того, что сам Риардан по этому поводу думал. Да, думать вообще не получалось, стихия брала свое. С такими показателями ему больше, чем наблюдение за любителями душить кошек в ритуальных целях не светило.
Да. Пьют, блудят, нарушают. Иной раз такое нарушают, что даже на исповеди не расскажешь, неловко как-то. А еще не бросают своих, прикрывают, защищают. Словно о сих пор на Стене. Конечно, к каждому у Риардана был свой персональный список претензий, но это были его личные претензии и указывать себе - когда и как поступать с нарушителями он не позволял никому.
Тем более, что мало кто из круга Пересмешников был в курсе существования Риардана и его «янтарей», у которых была задача наблюдать, но не вмешиваться, хотя последнее терновнику удавалось редко. Они не были равны, они не были за одно, просто Безбрежным скучно стало, вот и переплелись нити несхожих судеб.
- Всем оставаться на своих местах, работает Янтарная Тысяча.
С его появлением стихает шум возмущения, кого-то отловили уже у двери и бережно усадили на первые попавшие подушки. За спиной лорда-дознавателя пара «янтарей» на вытяжку. Все строги и катастрофически вежливы, непонятно, от чего у персонала так коленки подкашиваются. Лорд-дознаватель аккуратно стягивает с искалеченной руки перчатку, разминает сведенную судорогой ладонь и этот жест заставляет кое-кого побледнеть.
- Милорды. Миледи. О, Ваша Светлость? Давно не виделись. Искренне сожалею, что мы вынуждены прервать ваш отдых, но служба есть служба. - обвел всех внимательным взглядом. - Снимите маски, - помолчал и добавил. – Прошу вас.
Взгляд у терновника – тяжелая сталь хмурых осенних небес с проблесками льдистой синевы. Словно заморозками первыми повеяло.
Как там говорится в церкви Судьи? Кто без греха, пусть кинет в меня камень? Вроде честные элдрены собрались. Отдохнуть, покурить, нервы пощекотать. Только вот у каждого за спиной, за сердцем, за душой трепетной есть то, что что сейчас заставляет психовать даже самых законопослушных. Ибо «янтари» так и не сказали, кого ищут, зачем явились. И вот уже половина присутствующих готова покаяться в несуществующих грехах.
А владельце курильни, Его Милость Андалира Дома Турмалина даже не спросил, не востребовал. Всему свое время.

Дверь кареты открылась, и Лир с шумом спрыгнул со ступеньки оказавшись наконец на улице. Он планировал посетить новый бордель в компании Пересмешников, но для начала решил самолично убедиться в том, что заведение стоит внимания.

— Что же, поглядим-поглядим, — эльф несколько припозднился и не был в числе первых посетителей, это позволяло ему не привлекать к себе лишнего внимания, бесшумно и незаметно маневрировать среди гостей. Он даже одет был довольно скромно по своим меркам: черный камзол под цвет брюк и рубашки, темно-лиловый жилет, никаких ярких, привлекающих элементов и даже медовые волосы были собраны в хвост и спрятаны под высоким воротом.

Взгляд подмечал всё: и прелесть внешней архитектуры, и удачное сочетание цветов, обилие красного подталкивало к нужному настроению, и удачную находку в виде нескольких построек и улочек, что связывали их вместе. Ты словно окунался в пёстрый город, в котором хотелось заблудиться. Ниппонский стиль не покорил сердце Андалира, всё же он предпочитал классические эльфийские элементы, но не отметить его красоты не мог, это было бы нечестно перед самим собой. Но всё же Лир пришёл в бордель не для того, чтобы убранство разглядывать, хотя оно тоже играло важную роль, и его внимание скоро сместилось.

Местные девушки были красивы, ещё и подобраны на любой вкус, они звонко смеялись, улыбались клиентам, были милы и соблазнительны. Пересмешник бродил среди них, но пока не спешил кого-то выбрать, всё казалось, что самая лучшая ждёт в следующем здании, и, если закончить поиски, он её упустит. «А вампирши здесь есть? Оборотницы? Может, и феечку какую-то необычную встретить можно? А вот орчиху не надо, пожалуй», — взгляд Пересмешника блуждал от одной кандидатки к другой, но казалось, что чего-то не хватает, но может, он просто придирался, — «слышал, что здесь есть ванны с вином, это мне точно пропустить нельзя».

Жадно ища новых впечатлений и красок, Андалир вышел к центру комплекса и его внимание, на удивление, привлекли не здания и не очередная девица. Парящие белые лепестки привели его к вишнёвому дереву, что вопреки здешней архитектуре показалось гостю инородным. Слишком чистым и невинным оно выглядело среди этого великолепного царства разврата. Хотя это несоответствие казалось даже забавным. Приблизившись, элдрен наклонил одну из веток и вдохнул лёгкий аромат цветов, их лепестки вздрогнули и осыпались на него. Из груди вырвался негромкий смех. Впервые с момента нахождения в «Пряной Вишне» Андалир остановился, не блуждал бесконечно по коридорам и мостикам, не искал девицу по-гибче и симпатичнее. Только сейчас он смог оценить всё, что увидел, масштабность заведения, силы и труд, что были в него вложены, и душу — она здесь явно была.

— Всё же стоит позвать и остальных Пересмешников.

Задумавшись, он обратил внимание на неприметное здание совсем рядом. В глаза бросилась и охрана, разумеется. «Интересно, что там? Ещё одни особые комнаты? Для самых редких и дорогих гостей». Любопытство вынудило подойти ближе, но не настолько, чтобы вызвать обеспокоенность самураев. Пока.

В эти часы юноша искренне жалел, что не обучен совершенно никакому целительству.

И потому каждый из тех часов превратился для него в молчаливую пытку, пожирающую изнутри хуже любых стрел, мечей и трезубцев. Во многом Ноантис обвинял отца, сторонился его общества и сближаться с ним не хотел. Сегодня все перевернулось. Винить Ноа начал лишь себя, полностью, справедливо принимая на себя этот груз.

Если бы он не пошел никуда.
Если бы не проявил свой характер.
Если бы...

История, увы, сослагательного наклонения не знала, а потому ему только и оставалось, что мерить шагами коридор, в который раз отмахиваться от лекарей с их предложениями и даже требованиями "Вам нужно лечь". Не нужно ему никаких "лечь". Ему и сесть-то было невозможно - настолько глубока была его душевная рана, которую сам же себе и нанес своим идиотским поведением.

Ноа было интересно - думал ли отец прежде, чем броситься на его поиски? А если думал, то...сколько? И окажись они в противоположной ситуации, то что бы сделал сам юный океанид? Сейчас он даже подумать ни о чем подобном не мог. Все мысли Ноантиса смешались в один большой комок болезненного беспокойства и страха. И даже после того, как его уверили, что рана не смертельная, а целители быстро поставят отца на ноги, унять эти ощущения было невозможно. Их подпитывал гнев - подпитывал щедро, богато. Гнев на ту ублюдочную сухопутную стрекозу, на его мелкого помощника, которого там же и задержали (хотя у Ноа было дичайшее желание втоптать мерзкого подельника в ближайшую лужу и не отпускать пока тот не задохнется), на третьего из тех фей...И на самого себя. Больше всего на свете.

- Господин Ноантис? - голос вырвал океанида из размышлений - он сидел за пределами отцовских покоев. Не пускали. Так что же? Он сидел под дверью и едва не уснул прямо на пороге, опершись о массивное дерево.

Резко вскинув голову, Ноа поймал взглядом силуэт той самой девушки, которая наведывалась к отцу после его ухода.

- Что там? Скажи мне! - он хотел было подскочить, да силы в ногах не было, поэтому просто дернулся, протянув руку и загораживаясь как от солнышка. Да только вот за окнами давным-давно стемнело, а усталость накатывала сильнее, чем обычно. В руках у девушки был небольшой поднос, но не с лекарствами или колбочками, а с...

"Еда? Это..."

- Вам нужно поесть. Лекари говорят, это обязательно в вашем...состоянии, - девушка едва заметно улыбнулась, протягивая океаниду поднос с несколькими маленькими пиалами. В них были как порции морских деликатесов, так и овощи с фруктами неведомого Ноа названия.

- Не хочу, - Ноа почти отмахнулся, отворачиваясь в сторону. Он не мог думать ни о каких яствах, когда за стеной тот,  кто сполна пострадал за него сегодня. Из-за него.

- Поешьте - и я попрошу, чтобы вас пустили внутрь, - выдержав небольшую паузу, промолвила эльфийка.  Она все еще настойчиво держала тарелку перед Ноантисом - но на почтительной дистанции. А вот это подействовало. Ноа, конечно, про себя ругался весьма грязными словами, но сил ругаться вслух у него просто не было. Когда  с едой было покончено, океанид поднялся, держась за дверную раму, и мотнул головой в сторону ручек.

- Впусти.

Он не волен был здесь приказывать и распоряжаться - статус не тот.

Но в этот раз никто не стал его останавливать и осаживать. Все все понимали.

***

Ноантис не знал, когда сознание уплыло. Не запомнил позы, в которую провалился. Но шаги его были тихими и легкими, как будто боялся разбудить лежащего на кровати отца. Еще утром они готовы были вгрызться друг другу в глотки, а теперь...Стало вдруг так тихо, словно ничего и не было. Лишь свободный ветер за пределами этих стен напоминал о том, что они все еще живы. Что реальны. И что роднее друг друга у них никого не осталось.

Он не видел никаких сновидений. Просто блуждал в тумане, слишком спокойном, чтобы быть правдой. Даже дышал в этот раз тихо, а пробудился от касания не сразу. Чуть задрожали веки, дернулись слегка кончики пальцев...

- М-м-м?..

В горле было очень сухо и все еще ощущался привкус какого-то из местных фруктов на языке. Тяжесть чьей-то ладони. Глаза в  полумраке залитого лунным светом помещения. Ощутимая боль в ногах - ведь Ноа просто уснул, положив голову на край кровати, а ноги так и оставив на полу. Бороться со сном он пытался - вначале. Когда слушал чужое дыхание, наблюдал за тем, как вздымается грудь. Боялся прикоснуться, видя отпечатки тревоги на отцовском лице...

"Это же ты виноват, что так случилось".

Ноа, едва открыв глаза, ощутил довольно сильное смущение, как будто...Да, как будто мир перевернулся и сейчас перед ним не его вечно холодный и занятой отец, а кто-то по-настоящему дорогой. И этот кто-то жизнь готов был сложить ради спасения своего сына.

- Прости, я не заметил...я долго ждал, пока ты проснешься, а тебе пришлось... -  юноша отстранился, отводя взгляд в сторону. Как же невероятно тяжело ему было подбирать какие-то слова сейчас. Хотелось просто молчать, но таким образом переживания никуда не уйдут. А чтобы избавиться от них, нужно хоть что-то сказать, выпустить их на свободу. Хотя бы ненадолго. - Я боялся, что ты погибнешь...там...Лекари сказали...что еще бы несколько сантиметров ниже и...

Говорят, что мужчинам негоже плакать и что это все женский удел, но юный океанид был страшно близок к тому, чтобы заплакать прямо сейчас. Накопившаяся усталость и переживания навалились на него разом, потому он сейчас вовсю отворачивался, стараясь не смотреть на отца. Повязка на его груди и общее состояние только усугубляли положение, напоминая Ноа о случившемся и о том, что все это произошло по его вине.

"Только не сейчас. Ты сделаешь ему больнее. Понимаешь?
Скажи же хоть что-нибудь..."

- Спасибо, что...пришел за мной, - если бы мог, Ноантис сказал бы больше, но слова совершенно не хотели идти на ум. А голос дрожал так сильно - так же, как и ладонь, оставшаяся лежать на кровати. Моменты подобной слабости Ноа мог показать лишь двоим людям в своей жизни.

Теперь - троим.